Заведующий реанимационным отделением Сергей Маковецкий проработал в Охе тридцать семь лет. Его специальность приходится ему почти ровесницей.
Почему врач?
«Отец был хирургом, и только потом стал анестезиологом-реаниматологом. Наше направление довольно молодое, развивается последние 50-60 лет. Раньше эти функции лежали на плечах хирургов, а отдельные специалисты массово начали появляться в конце 70-х», - рассказывает Сергей Станиславович.
Врачом Сережа решил стать лет в двенадцать. Именно анестезиологом-реаниматологом, как папа, Станислав Александрович.
«Мама, Галина Павловна, тоже работала медсестрой-анестезистом. Не сказать, что дома часто велись какие-то разговоры о работе, нет. Но что-то я все-таки слышал, видел.
Я бывал у отца на работе, поэтому представлял, как все это выглядит. И мне нравилось то, чем он занимался, нравилось уважение, которым он был окружен. Хотелось заниматься тем же. Я сам испытывал к нему большое почтение, гордился, что это - мой отец.
Помню, в детстве хотел быть, понятное дело, космонавтом, потом летчиком, железнодорожником. А класса после шестого-седьмого ориентир был взят в сторону медицинской профессии. Родители отнеслись к моему выбору с одобрением. И я поступал уже на конкретную специальность».
Фигура отца
О своем отце Сергей Станиславович рассказывает с особенным чувством.
«Он для меня пример и в жизни, и в профессии. Мы мало проработали вместе. Родители переехали на Север Сахалина в 1984-м, покинули его в 91-м, когда распался Советский Союз. А я перебрался в Оху на постоянное жительство в 89-м году, после учебы в Хабаровске и интернатуры в Южно-Сахалинске.
Но несколько лет все-таки мы провели в Охинской ЦРБ всей семьей. Правда, маме с моим приходом пришлось уйти в гинекологию. Нельзя было работать с наркотическими веществами семейным подрядом. Это регулировалось на законодательном уровне. Помню, тогда смеялись: три Маковецких в одном отделении - многовато».
На вопрос, каково это было – ощутить наконец себя с отцом коллегами, Сергей Станиславович задумчиво отвечает:
«Я не могу поставить себя с отцом в один ряд. Мне тогда казалось, да я и сейчас в этом уверен, что отец был гораздо умнее меня. У него академические образование и склад ума. И настолько превосходная память, что он мог цитировать медицинские книги.
После того, как переехали на материк, отец проработал врачом до 77 лет. У него оставался все тот же острый ум, он мог играть в шахматы по памяти.
Он посвятил жизнь своему делу. Люди с восторгом читали его дневники, отмечали полет мыслей, широту знаний, необычный способ мышления. И я тоже. Для меня он был выдающейся личностью, такие отзывы я слышал и от других».
Почему Оха?
«В моем детстве мы жили в небольшом поселке в Магаданской области. Все время, которое не проводил на охоте, я зачитывался книгами. Библиотека стояла напротив, и я прочел в ней все, что было. Читал даже по ночам - втихаря, потому что родители не разрешали столько.
Пока учился, жил в Хабаровске. А теперь, вот уже почти сорок лет из моих шестидесяти – в Охе.
Я консервативен, никуда не хочу ехать, меня здесь все устраивает: этот хмурый город, туманы, ветра. Здесь все уже настолько привычно… Сейчас вот все зазеленело необычайно рано. Видимо, земля не промерзла из-за обилия снега. И как только он стаял, сразу листья распустились.
За эти годы город однозначно стал лучше, хоть и меньше - из-за оттока населения. Теперь здесь чище, красивее, все заасфальтировали - цивилизация. А раньше вокруг был песок: на столе, на подоконнике, везде.
Много домов старой постройки снесли, построили новые. А другие обшили красиво, и выглядят они теперь намного лучше.
Мне до работы идти 700 метров, правда, иногда по пояс в снегу, - смеется Сергей Станиславович. - А в городах типа Хабаровска и Владивостока люди каждый день тратят на дорогу в лучшем случае пару часов. Что уж говорить о Москве.
В 2012 году я путешествовал на своей машине из Охи до Украины, и там еще хорошо помотался. 11 тысяч км накрутил. Много городов повидал. Из всех самый ужасный для меня – это Владивосток. Столько развилок, примыканий, и все по крутым сопкам. В тот момент я был в ужасе и от качества приморских дорог, и от манеры вождения, когда на двух полосах бок о бок едут четыре машины.
А в Охе я могу сказать товарищу: буду через столько-то минут – и не ошибусь. Мне не нужно проводить жизнь в пробках.
На улице здороваешься сплошь. Вижу людей, им за 40, а я помню их маленькими. Зрительная память у меня хорошая.
Прикипел я к Охе. И на работе все эти годы провел в одном отделении. Лишь чуть-чуть локация поменялась, буквально на несколько метров - ординаторская раньше была в другом месте. И мне не надоедает. Все знакомо, все родное, в полной темноте могу спокойно передвигаться, знаю, что где стоит».
Рабочие будни реанимационного отделения
Сергей Станиславович рассказал, что его отделение располагается в приспособленном помещении:
«Когда в 1972 году строили больницу, реанимацию не планировали, поскольку самого понятия еще не было.
Уже потом, года два спустя, когда специальность «анестезиолог-реаниматолог» начала развиваться, рядом с операционным блоком выделили палаты интенсивной терапии, и появилось обособленное отделение. Оно небольшое по площади, и недостаток пространства всю жизнь сказывался, особенно в ковид. Тогда пришлось делать перестановки с палатами».
Были и другие этапы и события, которые запомнились Сергею Станиславовичу за почти четыре десятилетия медицинской практики. Так, вскоре после начала самостоятельной карьеры молодого специалиста Маковецкого, в реанимационное отделение начало поступать все больше пациентов с ножевыми и огнестрельными ранениями – начались 90-е с их постоянными разборками и бандитизмом.
«У нас были трудности с обеспечением, но небольшие - реанимацию в самые тяжелые времена стараются не обижать. Ведь наша работа без необходимых препаратов не имеет смысла.
Зарплату задерживали до четырех месяцев. Но если этот период ты как-то продержался, то потом давали регулярно. Не голодали, конечно, но приходилось тяжеловато. Сколько ни работай – две с половиной, три ставки – все равно хватало только на еду. В материальном плане было очень грустно. Я не мог ничего купить в дом. Тогда об этом и не думали - хорошо бы было просто выжить.
Я часто слышал от супруги: займись коммерцией. И были в ближайшем окружении успешные примеры: многие однокурсники медицину бросали, уходили в торговлю. Для кого-то это был расцвет, люди, как говорилось, «поднимались», зарабатывали хорошо. А потом нередко происходили разборки со стрельбой. Времена такие были. Но я не поменял специальность.
Лучше стало после 2000-х. Тогда к власти пришел Путин, была высокая цена на нефть, и в государстве все на какое-то время успокоилось».
Звук винтов, от которого сжимается сердце
Но, без всяких сравнений, тяжелее всего было, когда случилась Нефтегорская трагедия.
«Тогда у меня появилось понимание, насколько хрупка человеческая жизнь. Одно дело, когда возраст или излишества, вредные привычки, другое – когда совершенно здоровые, ни в чем не виноватые люди в одночасье лишаются здоровья и жизни... Мы видели столько погибших и раненых, что это оставило очень сильное впечатление.
В те сутки я был на работе - мы тогда дежурили с Владимиром Розумейко. И когда тряхануло, то почти до обеда было сравнительно тихо.
А после 11 пошли первые вертолеты с ранеными. Садились в трех сотнях метров от больницы, и когда мы слышали этот звук, внутри каждый раз все сжималось – везут очередную партию, и именно тех, кто пойдет в реанимацию, самых сложных – их привозили в первую очередь.
Начинался очередной наплыв. Работа нестандартная: множественные травмы, синдром длительного сдавления, больные везде - на носилках в коридоре. Кого могли, сразу увозили в Южно-Сахалинск, в Хабаровск.
Едва справишься с этом наплывом, снова звук винтов - и ты уже понимаешь, что за этим последует.
Врачи и их помощники круглосуточно не выходили из отделения. Потом уже прилетели владивостокцы, хабаровчане, южанин один. Но палаты все равно все на нас были, на охинцах. Впечатление осталось неизгладимое.
Охе тоже досталось. Люди ночевали на улицах, боялись зайти в дома. После этого, когда я прилетел в Хабаровск в отпуск, по инерции рассматривал вокруг здания и несущие панели – нет ли трещин. Все, кто пережил то землетрясение, где бы потом ни находились, постоянно прикидывали – рухнут эти стены или нет».
После Нефтегорска в течение ближайших месяцев значительная часть коллектива отделения, да и больницы, покинула город.
Реанимация сегодня
Сейчас, по словам Сергея Станиславовича, в отделении сложилась хорошая команда.
«Ребята все молодые, стаж от 3 до 10 лет. Работящие, вполне дружественные, миролюбивые, компетентные люди, которым можно доверять. Отделение оставляю на них достаточно спокойно. Сейчас в нашей реанимации работают пятеро и двое в сосудистом отделении».
Отдельно Сергей Станиславович представил старшую медсестру отделения:
«Кучерова Галина Алексеевна работает в Охинской ЦРБ с 1974 года, практически с основания больницы. У нее 52 года стажа в одном отделении».
В самой медицине за это время многое поменялось.
«Когда я пришел работать, все выглядело по-другому: методики, аппаратура, стандарты. Молодым это сложно объяснить, но я иногда пытаюсь.
Например, взять элементарные вещи: достаточно ли пациенту кислорода, врач раньше определял чисто эмпирически – по внешним признакам, частоте, глубине дыхания и так далее. У анестезиолога даже спирометра не было. Насколько сейчас все проще, надежнее, спокойнее.
Раньше развитие не шло так скачкообразно. Авиценна как начинал лечить, так и закончил - ничего на протяжении его жизни не менялось. А у меня на глазах технологии сильно продвинулись.
Еще один пример: в 90-е у нас первые мониторы появились. И если раньше мы определяли давление с точностью до 5 единиц, а то и до десяти – 130 на 70 или там 90 на 60. То после этого медсестра стала отчитываться так: 131 на 79. И все в ответ – ха-ха-ха. Значения, не кратные пяти - это казалось странным, смешным.
Новые технологии снижают риск субъективной ошибки, делают процесс гораздо более простым и надежным - и для пациента, и для врача. Бросил взгляд на показания приборов – сразу видишь, что все ровно. Или нет. На любые изменения состояния пациента отреагировать можно мгновенно, необходимые действия предпринять.
То же касается сопредельных специальностей. Например, полостные операции все чаще заменяются лапароскопическими. (Метод хирургического вмешательства, при котором доступ к органам брюшной полости или малого таза осуществляется через несколько небольших проколов (обычно 0,5–1,5 см) в передней брюшной стенке, а не через один крупный разрез. Изображение с камеры передается на монитор, что позволяет хирургу детально контролировать манипуляции – примечание редакции).
Сама манипуляция остается по сути та же самая, но при этом процессы заживления и реабилитации гораздо короче, поскольку вмешательство выходит менее травматичным для пациента. Сегодня человек часто через несколько часов после операции встал и пошел. Мы обычно у себя на день оставляем, чтобы пациент оставался перед глазами и можно было вести наблюдение для профилактики осложнений. А раньше 2-3 дня в реанимации пролежать – это железно».
Все к нам
Что касается типичных случаев, сейчас это уже не огнестрел. Все чаще в палатах интенсивной терапии попадаются люди в возрасте и те, кто злоупотребляет алкоголем.
«Постарело население - сместились акценты. Теперь у нас - старшая возрастная группа, масса сопутствующих патологий. Вот недавно поступил пострадавший в ДТП для разнообразия.
Хотя бывают самые разные случаи. Такова специфика районной больницы небольшого городка - приходится быть специалистом весьма широкого профиля. Работаем со всеми группами населения от рождения и до смерти, независимо от пола и возраста.
Если, скажем, в Хабаровске во взрослую больницу привезут ребенка – врач обалдеет. Инфекцию везут в инфекционку, младенца – в перинаталку. А здесь в Охе у нас в реанимации может оказаться кто угодно. Все к нам. Не знаешь, что преподнесет дежурство.
Хорошо, что детей и сосудистые патологии сейчас прилетают забирать южане. Если погода позволяет.
Недавно наблюдал живую реакцию неонатолога-реаниматолога, который прилетел за новорожденным и увидел рядом с ним бабушку. И поразился – как вы с ними всеми работаете?!
Конечно, у узких специалистов знания по своей теме глубже. Наша задача - продержаться какое-то время – иногда получается до выздоровления, если санавиация долго забрать не может.
Увозят в областные больницы, когда нужна узкоспециализированная помощь. Нельзя держать в маленьком населенном пункте все современные технологии. Мне странно слышать такие претензии от населения – такова данность места, где мы живем».
Кто становится врачом
«Потребность в медицине, врачах, сестрах абсолютна – они нужна всегда и во все времена, так было, есть и будет на протяжении всей истории человечества.
Но сейчас ощущается прямо-таки физическая нехватка медицинских кадров. Почему?
У меня много детей, и никто пока не захотел продолжать династию. Медицину превратили в обслуживающий персонал, нет той поддержки авторитета профессии в обществе, как раньше, отношение к медикам изменилось. Нет больше того почтения, которое я застал во времена отца. Да даже жулики и бандиты в 90-е годы весьма уважительно относились к врачам. Теперь дело обстоит иначе.
При этом и оплата труда не настолько шикарная (не берем стоматологов и косметологов), чтобы люди шли в специальность за этим. В итоге, если конкурс в Хабаровском мединституте в 82-м году составлял три человека на место, сейчас такой конкуренции нет.
Поэтому остается главная мотивация – желание оказывать помощь людям. Медицина – это не способ заработка, это склонность, склад ума, то, что должно быть по душе.
Какие мотивы у современной молодежи? Что сказать насчет профессии врача своему собственному сыну, как его мотивировать? Не знаю.
Хотел бы я, чтобы мои дети шли в медицину? Да. Это хорошая работа. Если бы выдалась возможность повторить свой жизненный путь, мне не приходит на ум ничего другого. Сейчас вокруг нефтяники, которые, имея образование, равное мне, зарабатывают прилично и при этом не так упахиваются, на три ставки точно никто не работает. Живут лучше.
Но нефтяником я быть не хочу. Не поменял бы свою профессию ни за что, честно. Я в медицину пошел не за заработком. Это мировоззрение – а из чего оно складывается, как воспитывается, сложно сказать».
